Краткое содержание Котик Летаев Белый

Котик Летаев

Здесь, на крутосекущей черте, в прошлое бросаю я долгие и немые взоры. Первые миги сознания на пороге трехлетия моего – встают мне. Мне тридцать пять лет. Я стою в горах, среди хаоса круторогих скал, громоздящихся глыб, отблесков алмазящихся вершин. Прошлое ведомо мне и клубится клубами событий.

Мне встает моя жизнь от ущелий первых младенческих лет до крутизн этого самооознающего мига и от крутизн его до предсмертных ущелий – сбегает Грядущее. Путь нисхождения страшен. Через тридцать пять лет вырвется у меня мое тело,

по стремнинам сбежав, изольется ледник водопадами чувств. Самосознание мне обнажено; я стою среди мертвых опавших понятий и смыслов, рассудочных истин.

Архитектоника смыслов осмыслилась ритмом. Смысл жизни – жизнь; моя жизнь, она – в ритме годин, мимике мимо летящих событий. Ритмом зажглась радуга на водометных каплях смыслов. К себе, младенцу, обращаю я взор свой и говорю: “Здравствуй, ты, странное!”

Я помню, как первое “ты – еси” слагалось мне из безобразных бредов. Сознания еще не было, не было мыслей, мира, и не было Я. Был какой-то растущий, вихревой, огневой поток, рассыпавшийся огнями красных карбункулов: летящий стремительно. Позже – открылось подобие, – шар, устремленный вовнутрь; от периферии к центру неслось ощущениями, стремясь осилить бесконечное, и сгорало, изнемогало, не осиливая.

Мне говорили потом, у меня был жар; долго болел я в то время: скарлатиной, корью…

Мир, мысли, – накипь на ставшем Я, еще не сложилось сознание мне; не было разделения на “Я” и “не-Я”; и в безобразном мире рождались первые образы – мифы; из дышащего хаоса – как из вод скалящиеся громады суши – проступала действительность. Головой я просунулся в мир, но ногами еще был в утробе; и змеились ноги мои: змееногими мифами обступал меня мир. То не был сон, потому что не было пробуждения, я еще не проснулся в действительность. То было заглядывание назад, себе за спину убегающего сознания. Там подсмотрел я в кровавых разливах красных карбункулов нечто бегущее и влипающее в меня; со старухой связалось мне это, – огненно-дышащей, с глазами презлыми.

Спасался от настигающей старухи я, мучительно силился оторваться от нее.

Представьте себе храм; храм тела, что восстанет в три дня. В стремительном беге от старухи я врываюсь в храм – старуха осталась снаружи, – под сводами ребер вхожу в алтарную часть; под неповторимые извивы купола черепа. Здесь остаюсь я и вот, слышу крики: “Идет, уже близко!” Идет Он, иерей, и смотрит.

Голос: “Я…” Пришло, пришло – “Я…”.

Вижу крылья раскинутых рук: нам знаком этот жест и дан, конечно, в разбросе распахнутом дуг надбровных…

Квартирой отчетливо просунулся мне внешний мир; в первые миги сознания встают: комнаты, коридоры, в которые если вступишь, то не вернешься обратно; а будешь охвачен предметами, еще не ясно какими. Там, среди кресел в серых чехлах, встает мне в табачном дыму лило бабушки, прикрыт чепцом голый череп ее, и что-то грозное в облике. В темных лабиринтах коридоров там топотом приближается доктор Дорионов, – быкоголовым минотавром представляется он мне. Мне роится мир колыханиями летящих линий на рисунках обой, обступает меня змееногими мифами.

Переживаю катакомбный период; проницаемы стены, и, кажется, рухни они, – в ребрах пирамид предстанет пустыня, и там: Лев. Помню я отчетливо крик: “Лев идет”; косматую гриву и пасти оскал, громадное тело среди желтеющих песков. Мне потом говорили, что Лев – сенбернар, на Собачьей площадке к играющим детям подходил он. Но позже думалось мне: то не был сон и не действительность.

Но Лев был; кричали: “Лев идет”, – и Лев шел.

Жизнь – рост; в наростах становится жизнь, в безобразии первый нарост мне был – образ. Первые образы-мифы: человек – с бабушкой связался мне он, – старуха, в ней виделось мне что-то от хищной птицы, – бык и лев…

Квартирой просунулся мне внешний мир, я стал жить в ставшем, в отвалившейся от меня действительности. Комнаты – кости древних существ, мне ведомых; и память о памяти, о дотелесном жива во мне; отсвет ее на всем.

Мне папа, летящий в клуб, в университет, с красным лицом в очках, является огненным Гефестом, грозит он кинуть меня в пучину безобразности. В зеркалах глядит бледное лицо тети Доги, бесконечно отражаясь; в ней – дурной бесконечности звук, звук падающих из крана капель, – что-то те-ти-до-ти-но. В детской живу я с нянюшкой Александрой. Голоса ее не помню, – как немое правило она; с ей жить мне по закону.

Темным коридором пробираюсь на кухню с ей, где раскрыта печи огненная пасть и кухарка наша кочергой сражается с огненным змеем. И мне кажется, трубочистом спасен я был от красного хаоса пламенных языков, через трубу был вытащен в мир. По утрам из кроватки смотрю я на шкафчик коричневый, с темными разводами сучков.

В рубиновом свете лампадки вижу икону: склонились волхвы, – один черный совсем – это мавр, говорят мне, – над дитятей. Мне знаком этот мир; мне продолжилась наша квартира в арбатскую Троицкую церковь, здесь в голубых клубах ладанного дыма глаголил Золотой Горб, вещала Седая Древность и голос слышал я: “Благослови, владыко, кадило”.

Сказкой продолжился миф, балаганным Петрушкой. Уже нет няни Александры, гувернантка Раиса Ивановна читает мне о королях и лебедях. В гостиной поют, полусон мешается со сказкой, а в сказку вливается голос.

Понятий еще не выработало сознание, я метафорами мыслю; мне обморок: то – куда падают, проваливаются; наверное, к Пфефферу, зубному врачу, что живет под нами. Папины небылицы, страшное бу-бу-бу за стеной Христофора Христофоровича Помпула, – он все в Лондоне ищет статистические данные и, уверяет папа, ломает ландо московских извозчиков: Лондон, наверное, и есть ландо, пугают меня. Голос довременной древности еще внятен мне, – титанами оборачивается память о ней, память о памяти.

Понятия – щит от титанов…

Ощупями космоса я смотрю в мир, на московские дома из окон арбатского нашего дома.

Этот мир разрушился в миг и раздвинулся в безбрежность в Касьяново, – мы летом в деревне. Комнаты канули; встали – пруд с темной водой, купальня, переживание грозы, – гром – скопление электричества, успокаивает папа, – нежный агатовый взгляд Раисы Ивановны…

Вновь в Москве – тесной теперь показалась квартирка наша.

Наш папа математик, профессор Михаил Васильевич Летаев, книгами уставлен его кабинет; он все вычисляет. Математики ходят к нам; не любит их мама, боится – и я стану математиком. Откинет локоны мне со лба, скажет – не мой лоб, – второй математик! – страшит ее преждевременное развитие мое, и я боюсь разговаривать с папой.

По утрам, дурачась, ласкаюсь я к маме – Ласковый Котик!

В оперу, на бал, уезжает мама в карете с Поликсеной Борисовной Блещенской, про жизнь свою в Петербурге рассказывает нам. Это не наш мир, другая вселенная; пустым называет его папа: “Пустые они, Лизочек…”

По вечерам из гостиной мы с Раисой Ивановной слышим музыку; мама играет. Комнаты наполняются музыкой, звучанием сфер, открывая таимые смыслы. Мне игрою продолжилась музыка.

В гостинной я слышал топоты ног, устраивался “вертеп”, и фигурка Рупрехта из сени зеленой ели перебралась на шкафчик; долго смотрела на меня со шкафчика, куда-то затерялась потом. Мне игрою продолжилась музыка, Рупрехтом, клоуном красно-желтым, подаренным мне Соней Дадарченко, красным червячком, связанным Раисой Ивановной – jakke – змеей Якке.

Мне папа принес уже библию, прочел о рае, Адаме, Еве и змее – красной змее Якке. Я знаю: и я буду изгнан из рая, отнимется от меня Раиса Ивановна – что за нежности с ребенком! Родили бы своего! – Раисы Ивановны больше нет со мной. “Вспоминаю утекшие дни – не дни, а алмазные праздники; дни теперь – только будни”.

Удивляюсь закатам, – в кровавых расколах небо красным залило все комнаты. До ужаса узнанным диском огромное солнце тянет к нам руки…

О духах, духовниках, духовном слышал я от бабушки. Мне ведомо стало дыхание духа; как в перчатку рука, входил в сознание дух, вырастал из тела голубым цветком, раскрывался чашей, и кружилась над чашей голубка. Оставленный Котик сидел в креслице, – и порхало над ним Я в трепете крыльев, озаренное Светом; появлялся Наставник – и ты, нерожденная королевна моя, – была со мною; мы встретились после и узнали друг друга…

Я духовную ризу носил: облекался в одежду из света, крыльями хлопали два полукружия мозга. Невыразимо сознание духа, и я молчал.

Мне невнятен стал мир, опустел и остыл он. “О распятии на кресте уже слышал от папы я. Жду его”.

Миг, комната, улица, деревня, Россия, история, мир – цепь расширений моих, до этого самосознающего мига. Я знаю, распиная себя, буду вторично рождаться, проломится лед слов, понятий и смыслов; вспыхнет Слово как солнце – во Христе умираем, чтобы в Духе воскреснуть.

Вариант 2

На круто секущей черте, я бросаю немые взоры в свое прошлое. И встают передо мною первые миги моего сознания. Мне тридцать пять лет. Я стою высоко в горах, а вокруг меня хаос круторогих скал. Прошлое известно мне и кружится клубами событий.

Передо мной вдруг появляется вся моя жизнь – с первых младенческих лет. Мне помнится, как первое “ты – еси” слагалось из безобразных бредов. Еще нет сознания, мыслей нет, и Я нет.

У меня был жар, я очень долго болел тогда: скарлатиной, корью…

Внешний мир видится мне квартирой, и встаю первые миги моего сознания: комнаты, коридоры, куда если вступишь, то уже не вернешься обратно; а будешь охвачен предметами, и не ясно какими. Среди серых кресел видится мне в табачном дыму лицо бабушки. Квартирой видится мне внешний мир, я стал жить в отлетевшей от меня реальности.

Папа, который летит в клуб, в университет, с красным лицом в очках, грозит меня бросить в бездну безобразности. В зеркалах взирает бледное лицо тети Доги. Я живу в детской с нянюшкой Александрой. Голос ее я не помню.

По мрачному коридору пробираемся с ней на кухню, где наша кухарка кочергой борется с огненным змеем – огнем из открытой печи. И кажется мне, что спас меня трубочист от горячих языков, через трубу он вытащил меня в мир. Все разрушилось и вот мы летом в деревне в Касьяново.

Комнаты исчезли, а появились – пруд с темной водой, купаленка, тревоги после грозы и грома и как папа успокаивает, и нежный взгляд Раисы Ивановны…

Снова мне кажется тесной наша квартира в Москве. Наш папа Михаил Васильевич Летаев – математик, его кабинет весь заставлен книгами; он все время что-то вычисляет. К нам домой ходят математики; мама их не любит, и боится, что я тоже буду математиком.

Она откидывает мне волосы со лба и говорит: “Не мой лоб, а второй математик”. По утрам, когда я дурачился с мамой, она называла меня “Мой ласковый котик!”.

Мама уезжает на бал в оперу, в карете вместе с Поликсеной Борисовной Блещенской. Потом много рассказывает нам про свою жизнь в Петербурге. Это не наш мир, а совсем другая вселенная – говорит папа.

Вечерами до нас с Раисой Ивановной доносится музыка с гостиной, – это мама играет. Комнаты сразу наполняются музыкой и открывают мне таимые смыслы.

Папа приносит мне Библию, я прочитал про рай, Адама, Еву и змею. Я знаю, что буду изгнан из рая, отделится от меня Раиса Ивановна – что за нежности с ребенком! Родили бы своего! – Раисы Ивановны больше нет со мной.

От бабушки я много слышал о духах, духовниках и духовном. И мне известно стало дыхание духа. Покинутый Котик сидел в кресле – и кружило над ним Я в трепете крыльев, который был озарен Светом; появился Наставник – и ты, не рожденная королева моя, – была рядом со мной; мы встретились после и узнали друг друга.

Миг, комната, улица, деревня, Россия, история, мир – это все цепь моих расширений, до этого самосознающего мига. Я знаю, что распиная себя, буду рождаться снова, снова проломится лед слов, понятий и смыслов; вспыхнет Слово как солнце – во Христе умираем, чтобы в Духе воскреснуть.



Краткое содержание Котик Летаев Белый