Концептуализм в российском искусстве

В 1970-е годы в российском искусстве – как реакция на тоталитарную действительность и эстетику и как проявление общеевропейской тенденции – возник концептуализм. Предшественниками его в некоторой степени могут считаться обэриуты, предвестниками в 1960-е годы были “лианозовцы” и Вс. Некрасов, мэтрами в 1970-1980-е стали московские поэты Д. А. Пригов и Л. Рубинштейн, а закат знаменуют “преодолевшие” в 1990-е годы эту поэтику Т. Кибиров и С. Гандлевский.

“Поэтика идейных схем и стереотипов”, “искусство как идея” – вот ставшие

общепринятыми определения концептуализма.

Концепт – это мертвая или отмирающая (в представлении поэта) идея (лозунг), навязший в зубах штамп, клише. Но подается концепт по видимости “серьезно” и словно бы “изнутри” этого заидеологизированного мира. В результате не просто возникает иронический эффект – схема “кончает жизнь самоубийством”.

Вот как это происходит в одном из стихотворений Дмитрия Александровича Пригова:

Течет красавица Ока

Среди красавицы Калуги

Народ-красавец ноги-руки

Под солнцем греет здесь с утра

Днем на работу он уходит

К красавцу черному станку

А к вечеру опять приходит

Жить на красавицу Оку

И это есть, быть может, кстати

Та красота, что через год

Иль через два, но в результате

Всю землю красотой спасет

Заболтанная, опошленная в советское время формула Достоевского стала обозначать нечто противоположное своему изначальному смыслу. И именно “эстетика ничтожного и пошлого” (А. Хансен-Леве) в такой концентрации, “идейностью идейность поправ”, очищает культуру от сора стереотипов.

Часто Пригов использует не отдельные формулы, а целые тексты, в той или иной степени “узаконенные” советской культурой. Вот, например, трансформация светловской “Гренады”:

Вашингтон он покинул

Ушел воевать

Чтоб землю в Гренаде

Американцам отдать

И видел: над Кубой

Всходила лунаИ бородатые губы

Шептали: Хрена

Вам

В поисках литературных аналогий с приговским героем критики называют и Козьму Пруткова, и капитана Лебядкина из “Бесов” Достоевского. Понятие “эстетика ничтожного и пошлого” отчасти подтверждает справедливость таких аналогий. Так, приговские стихи о Милицанере чем-то напоминают “Военные афоризмы” Пруткова: глубокомысленно-пустые размышления прутковского полковника, комментатора афоризмов, и его образ в целом ассоциируются с приговским Милицанером, “величественно” пьющим пиво “в буфете Дома литераторов”:

Он представляет собой Жизнь

Явившуюся в форме Долга

Жизнь – кратка, а Искусство – долго

И в схватке побеждает Жизнь

Более утонченный, “интеллигентский” вариант концептуализма представляют собой “стихи на библиотечных карточках” Л. Рубинштейна (библиотечные карточки – не причуда, это наследство прежней профессии автора; перекладывание карточек и монотонное воспроизведение их содержимого – наиболее естественная форма существования текстов Рубинштейна). Важное их отличие от приговских состоит еще и в том, что “каталожная” поэзия по определению является дробной и до известной степени полифоничной. Полифонизм этот, правда, доведен до своего предела, и строчка-реплика никак не может претендовать на отражение чьего-то целостного мира.

Показателен в этом отношении текст, который называется “Появление героя”. Начинается он “броуновским движением” реплик:

– Ну что я вам могу сказать?

– Он что-то знает, но молчит.

– Не знаю, может ты и прав.

– Он и полезней, и вкусней.

– У первого вагона в семь.

– Там дальше про ученика.

– Пойдемте. Я как раз туда.

– Ну что, решили что-нибудь?

– Сел – и до самого конца.

– Послушай, что я написал.

– А можно прямо через двор.

– Он вам не очень надоел?

– А можно завтра – не горит.

– Давай попробуем еще.

– Благодарю вас, я сама.

– Да как-то я уже привык.

– Мне это нужно или вам?

– Ты тоже в общем-то не прав.

– А что там про ученика?

– Я ж говорил тебе: не лезь!

– Оставь меня – мне тяжело.

– Ну, ты бы позвонил, узнал…

– Какой-то вечно мрачный, злой…

– Ты хоть бы форточку открыл.

– Еще разок – и по домам.

– Жратва там, правда, будь здоров.

– Примерила, смотрю – как раз.

– А может быть, еще разок?

Такой текст, а вернее, такая сумма микротекстов напоминает визуально-вербальные работы 1970-х годов лидера концептуализма в изобразительном искусстве И. Кабакова. Строгое совпадение внешних структурных характеристик подобных микротекстов лишний раз дает понять, что значение их постигается только в сумме. Кстати, Пригов тоже не раз заявлял о том, что единица его поэзии – не отдельное стихотворение, а книга в целом.

Такая сознательная ориентация на множественность, на количество – еще одно подтверждение мысли об “исчезновении” лирического героя (целостного, нераздробленного) в поэтике концептуализма.

Концептуализм – явление конкретно-историческое: он был взыскан культурой на определенном этапе, выполнил свою миссию “могильщика” отживших смыслов и утратил былую актуальность. Обращает на себя внимание, например, как далеко ушли от концептуализма начинавшие в русле этого течения С. Гандлевский и Т. Кибиров. В начале 1990-х Гандлевский определил свой метод как “критический сентиментализм” – поэзия между высоким и ироническим стилями, находящаяся в поисках гармонии.



Концептуализм в российском искусстве